kattrend (kattrend) wrote,
kattrend
kattrend

Categories:

Восемь дней сплошного праздника

Город пяти четвертей Данпул пронизывает скалы, как мышиные ходы - старый сыр, нависает над морем птичьими гнездами домов, вонзается в агатовое небо острыми иглами башен, стекает к морю разноцветной глазурью, покрывающей многослойный пирог. А внизу, на самом дне, на блюде Портовой четверти, рассеченном перегородками скал - мы.

Почти брошенный, почти никому не нужный корабль, начинавшийся когда-то так хорошо, оказавшийся на самом дне города.


Мы начинали его как художественный проект. Я и сама не знала тогда, что я буду там делать, я ведь ничего не умею, я - это голос, и больше ничего. А оказалось, что и для голоса есть работа на нашей верфи. Мы показывали городу всё: как делается набор, как гнётся обшивка, как натягиваются крылья, как шьются паруса; и я рассказывала обо всем этом, водила экскурсии, завлекала и очаровывала. Мы устраивали концерты и выставки, превращали в представление все, что можно было делать с кораблем, и решительно отличались от всех, кто строится и швартуется в Портовой четверти. За пять лет строительства я успела-таки выучиться некоторым корабельным делам, доступным слабым женским рукам, и напрочь испортить отношения с мужем. Мы были сговорены друг за друга с детства, и отношения наши строились скорее на дружбе и уважении, чем на какой-нибудь там любви, и вот уважение-то он ко мне и потерял. "Занимаетесь глупостями", - говорил он. "Корабли нужны торговцам и исследователям, - говорил он, - художникам и певцам они ни к чему". Слово за слово - и через несколько лет я уже не понимала, почему я живу с этим человеком, тем более, что и детей у нас не получалось.

И вдруг, когда дело шло уже к спуску на воду и к разводу - получилось! Во мне словно засветился теплый селанорский шарик, всё стало по-другому, по сравнению с чувством к растущему во мне человеку всё другое оказалось неважным.

А после выращенная на верфи любовь к самоопределению привела к тому, что я устроилась петь в трактир, куда не ходили аиды, а муж как-то растворился. Мы даже поссориться толком не смогли, тем более, что не было при нас старших, всегда готовых начать мирить. Мои родители уехали греться в теплый Тенндор, его мать и раньше не слишком с нами общалась.

Моя маленькая Баська выходила на балкончик для музыкантов вместе со мной. Сначала висела на боку, примотанная ко мне платком, как мое продолжение, к году научилась уже подпевать тоненьким голоском. Нельзя сказать, что она попадала в ноты, но голос у нее оказался чистый и звонкий, как у птицы, и ребята - скрипач и лютнист - не возражали.

Когда ей исполнилось три, мне надоело петь. Мои музыканты посокрушались, но быстро нашли новую певицу. А я вернулась на корабль, на наше "Крыло зари". А вскоре начались неприятности.

***

Вокруг корабля было пусто и холодно. Далеко в скалах горели окна, там варили кофе, топили камины, читали книжки... Я стояла на палубе, закутанная в тулуп, и чистила трапик шпателем. На баке сидел Хомяк, человек тринадцати лет от роду, тоже завернутый в овчину, и драил рынду эльфийской пастой; где-то внизу, в недрах корабля, еще один паренёк штопал парус, при нем была и моя Баська, которой было интересно строить из складок паруса домики для своего плюшевого львёнка. Вот и все живое, что было на борту. Мы стояли на бесплатной стоянке, где, кроме нас, чернело на льду только несколько никому не нужных лодок; с нашей стоянки в Круглой гавани нас изгнали. Даже капитан, кажется, бросил свой кораблик, по уши завязнув в судебных тяжбах. Матросы разошлись по зимним квартирам, осталось трое старших офицеров - и я, самой непонятно в каком качестве. Голос корабля, сотри меня Автор. Мы расписали вахты на четверых, и сегодня была как раз моя. И сегодня - первый день Хануки, а я сижу на борту, на котором не зажигают свечей.

Корабли мира - все деревянные. Время от времени доходят вести с того света, говорят, там строят железные корабли и даже бетонные, хотя мне трудно представить, как такое может удержаться на воде. Возможно, в том свете глубина мира как-то по-другому устроена, там ведь, говорят, даже океан полон соли. У нас же все строго: на деревянных кораблях - никакого огня. Слава Автору, селаноры давным-давно заполнили весь мир светящимися или греющими шарами, даже еду мы готовим на стеклянной селанорской печи. А тут свечи, и ведь уже темнеет, скоро придет время их зажигать. Вот и выкручивайся тут.

Я оставила трапик и прошлась по кораблю в поисках фонариков. Нашла только два свободных, годящихся для моих круглых свечей, остальные были заняты селанорскими шарами и висели по местам: в кают-компании, на офицерской палубе, на камбузе, в матросском кубрике. Безнадёжно.

Внутри меня, где-то в районе диафрагмы, застряла небольшая сосущая пропасть, как бывало в юности, перед экзаменами. Тогда было попроще: вздохнула поглубже - и запела, и с голосом выходило, выливалось из меня это чужое пространство, а сейчас оно словно искало себе повода, тыкалось в разные болезненные точки: ты боишься умереть? Боишься потерять дитя? Боишься потерять корабль? Боишься, что зима никогда не кончится? Что Господь о тебе забудет, если ты сейчас свечки не зажжешь?

Кажется, все это сразу.

А красное солнце уже на две трети утонуло в Холодном море и тянуло за собой лилово-серое одеяло снежных туч, и тут на палубу скатилась с трапа Яса, наш боцман, и отвлекла меня от мрачного пафоса.

- Яса! Тебя-то мне и надо! Скажи, у нас есть девять вот таких? - я показала ей один из найденных фонариков.

- А тебе зачем?

- Ханука у нас, - объяснила я, - мне свечки надо зажечь.

- Вот еще, - отрезала Яса, - никаких свечей на борту. В кондейке есть еще шарики, бери, сколько надо, расставляй. Да и фонариков нет, еще один такой свободный, остальные все заняты.

- Шарики не годятся, - понурилась я, - надо живой огонь. Может, домой меня отпустишь на пару часиков?

- Вот еще. Твоя вахта. Я на минуточку, капитан послал за документами. А у тебя, кстати, экскурсия сегодня, из кафедрального лицея, восемь человек, так что не вздумай убегать. - Характер у Ясы железный, как лом, хотя саму ее можно было бы за этим ломом спрятать: узкое лицо, руки тонкие, как веревочки, а глаза стальные и твердые.

- И куда я убегу, интересно, - вздохнула я, предварительно досчитав до десяти, - если ты не остаешься. - Ох, как же меня все они разражают, все эти, занятые, которым наплевать на праздники.

- То-то же, - махнула рукой Яса, метнулась в капитанскую каюту, стрелой вылетела оттуда с тубусом и убежала наверх, в город. А на палубу выкатилась Баська в меховом комбинезоне.

- Мама! Я гулять хочу! - радостно завопила она, - мне Пит помог камизон надеть! Можно? Можно?!

- Пойдем, - взяла я ее за руку. Мне было совсем не радостно, но я, кажется, придумала, что делать.

Мы спустились на лёд, я достала из кармана две круглые свечки, натыкала одной свечой лунки - восемь и одну. Установила первую свечу, зажгла вторую, подожгла от нее первую, прочитала благословение. Стоило мне сдвинуться, как ветер заколебал язычки пламени, но не сидеть же тут на корточках, пока они будут гореть. Придумала! Лепим стенку от ветра, благо снег достаточно влажный.

- Ура! - захлопала варежками Баська, - строим домик для свечек! А зачем свечки?

- И правда, зачем? - раздался откуда-то сверху и сзади мальчишеский голос. Я обернулась: Хомяк обвисал на планшире, внимательно наблюдая за нашими манипуляциями.

- Ханука потому что, - крикнула я ему.

Рабочий день, считай, закончился. Я объявила конец работ, Пит свернул свой парус, Хомяк убрал суконку и пасту, мы собрались в кают-компании вокруг теплой стеклянной печки.

- Ханука - это когда оладьи из баруки пекут? - спросил Хомяк.

- Ну да, - печально ответила я. У нас не было баруки. И вообще на борту из еды был только кофе вприкуску с сухарями, да еще где-то в недрах стола была спрятана коробка водорослевой лапши, подаренной фаэни, морским народом. Они такое едят, а мы даже с голодухи осилить не можем. - А еще свечи зажигают.

- А свечи почему?

- Было одно чудо далеко-далеко отсюда, - вздохнула я, - когда одна порция масла горела восемь дней.

- Так это, небось, еще в том свете было? - Хомяк засмеялся. - До чего же вы, аиды, упертый народ.

- Упертый, - кивнула я, - на том стоим. Кофе сварить?

- Ну, вари уж, раз ничего другого нет.

Пока я разыскивала по шкафчикам и ящичкам остатки специй, кофе ведь тоже был у нас не ахти, Пит успел куда-то исчезнуть, а Баська - дожевать остатки своей каши и уснуть прямо в кают-компании. Однако, когда кофе начал подниматься, оказалось, что у меня постукивают кружками не два мальчика, а четыре.

- А вы откуда взялись? - посмотрела я на них с подозрением. Кажется, я их уже видела, ну как же, Деметриос и Стасис. Стасис и правда был на редкость статичен, зато Дём вился, как жук-плавунец, и не просто так, а вокруг мешка с барукой.

- Их Пит привел, - объяснил Хомяк, - у них барука есть, очень оладьев хочется.

- А ты откуда вообще знаешь про оладьи?!

- Да у меня полно друзей в Еврейской четверти. У них вечно с собой то оладьи, то пончики. А ты пончики умеешь?

- Трудновато приготовить пончики из баруки, - строго сказала я, - кстати, нам нужны еще яйца.

- Это я мигом, - поднял ладонь Пит, в два глотка выхлебал кофе и скрылся с глаз. А я понесла Баську в каюту, уложила ее, прилегла рядом, и почувствовала, что моя пропасть переместилась куда-то в голову. В голове гремели барабаны, в горле саднило, руки дрожали. Я натянула юбку на ноги, накинула меховое одеяло и только начала расслабляться, как меня позвали: пришла экскурсия.

Я не слишком старалась ее провести, вряд ли ребята из кафедрального лицея когда-нибудь станут моряками. Или хотя бы резчиками по дереву. И все равно они слушали меня открыв рот, так уж мой голос устроен.

Когда я спустилась в теплую кают-компанию, оказалось, что эти паршивцы уже успели почистить корнеплоды и сложить их в воду, а возвращение Пита из колонии птиц-копуш с полным мешком яиц я видела своими глазами с юта. Он несся на своих коньках, а за ним летела стайка разъяренных толстых птиц. Впрочем, в город копуши никогда не залетают, так что парень быстро от них оторвался.

И пришлось мне тереть, и взбивать, и жарить, жарить, жарить; и как-то так оказалось, что к ужину за столом оказалось вместо четырех парней - семь, да еще две девочки.

И тут вошел Авер.

Это наш старший офицер, первый после капитана. Огромный, как шкаф, с круглым добродушным лицом вечного мальчишки.

- Что это у вас тут?! Я думал, тут одна голодная Рина сидит... А у вас тут праздник. Что за праздник-то?

- Ханука! - хором грянули мои юнги, - Рина оладий напекла, присоединяйся!

- Это я удачно зашел! - обрадовался Авер, - у меня тут кстати есть... - он покопался в бездонном кармане куртки и вынул горшок, в котором, к общей радости, оказалась сметана. - Мама дала. Я уж думал, нам сухари в сметану макать придется, а жизнь-то налаживается. Ну, приятного аппетита!

Мы наелись впервые за последний месяц. Я свернулась калачиком в обитом кожей углу кают-компании и начала задрёмывать, но меня растолкал Авер.

- Иди уж к себе спать, - велел он, - нечего тут смущать молодежь.

Как ни странно, сон, одолевавший меня на ярком свету за столом, никак не шел в темной уютной каюте, возле теплой Баськи, обнимающей плюшевого львёнка. И сосущую пропасть не брал даже полный желудок. Так что проснулась я совершенно разбитой.

И зря: вместо двух пар рабочих рук у нас было уже девять, и мы начали приводить корабль в порядок, чистить палубу от снега, проливать ее смолой в тех местах, где она дала течь, обследовать тент на предмет постановки. Смолы было исчезающе мало, у тента оторвались почти все люверсы по углам. А мне больше всего на свете хотелось лечь. Меня бросало то в жар, то в холод, не надо было, видимо, выскакивать на палубу, только расслабившись в теплой каюте.

Авер тоже не выглядел счастливым: оказалось, добрая треть обнимающей борта гирлянды селанорских грелок погасли, и лед уже прижимался к борту в этом месте. Грелок у нас было - меньше некуда, не перевесишь с другого борта, остается только ждать, когда окрепнет мороз и лед сдавит борта.

Вечером у нас никак не сходился подсчет корабельных денег. Капитан требовал точности - а у нас на выходе получилось четыре разных результата, хотя, казалось бы - чего там считать. К моменту, когда, пересчитывая друг за другом, удалось свести подсчеты к одному числу, меня уже била дрожь, в голове перекатывалось острыми углами что-то твердое, а из пропасти в животе тянуло холодом.

- Да у тебя жар, - заметил Авер, - пойди приляг, вахта-то моя.

- Мне свечки зажечь, - прохрипела я. Голос тоже вдруг кончился.

- Религиозная маньячка, - буркнул Авер и припечатал пергамент с цифрами корабельной печатью.

А мы с Баськой пошли зажигать свечи - две и одну.

В кают-компанию я возвращалась, повторяя про себя: в койку, немедленно в койку, немедленно... Но там уже сидело с десяток подростков, а перед ними на столе было расставлено волшебное: масло, мешочек с мукой, мешочек с сахаром, груда яиц, горшочек варенья.

- Что за авторский произвол?! - смогла выдавить из себя я.

- Пончики, - вкрадчиво ответил Хомяк, похоже, предводитель всей этой пиратской шайки, - ну типа ты знаешь, как готовить пончики, а мы тебе продуктов принесли. Пит яиц добыл.

Я внимательно посмотрела на Питера. Его лицо украшала свежая ссадина: видимо, копуши подготовились к вторичному визиту пирата. Парень сиял, как начищенная пуговица.

И я встала к стеклянной плите. К моему ужасу, и Баська отказалась спать, заслышав, что речь идет о пончиках - все радости сразу, и жизнь бьет ключом по голове. Я представила себе огромный ключ от нижнего города, длиной с мою руку, литой, тяжелый. Хорошо еще не замком. Когда его открывали, замок звенел, как большой колокол. По голове моей бедной, простуженной.

Как раз к пончикам пришел Сариор, светотехник, невысокий и какой-то незаметный. Следующая вахта была его. Авер печально сообщил ему о грелках, Сариор махнул рукой: починим, не бойся. Я уже было собралась пойти наконец спать, но Баська взмолилась: мама, посмотрим, как чинят шарики, можно, можно?! Пришлось одеваться и выходить наружу.

Свечки мои все еще горели за снежными стенками. Мы стояли на льду, прижимаясь к друг другу, а мои коллеги продолбили лед ломами и принялись вынимать по одному греющие шары. Сариор обнимал каждый из них руками, держал так минуту-другую - шар начинал светиться и греть. Руки его покраснели, не поймешь, от ледяной воды или от горячих шаров.

- Это ненадолго, - пожал он плечами, - хорошо бы новые купить, но несколько дней продержимся. Эх, мне бы настоящую горелку.

- Где уж нам, - мрачно отвечал Авер, - продержаться бы, пока Автор не стёр.

- А чего кэп говорит?

- Ничего хорошего. Говорит - если шары кончатся, готовьтесь замораживать корабль. Я, мол, вам фургончик на берегу поставлю.

- Ну, посмотрела? - спросила я Баську, - пойдем-ка спать, пока нас еще не заморозили. - фургончик на берегу нам совсем не подходил. Нельзя зимой жить с ребенком в холодном фургоне. Придется возвращаться домой на Просто-улицу и придумывать, чем заработать на греющие шарики.

В вахту Сариора на корабле вертелась уже целая толпа юнг. Кажется, все портовые мальчишки прослышали про оладьи и пончики, и теперь жаждали предложить свои услуги. Авер выдал мне мою долю от экскурсий и ушел домой, а мы с Баськой отправились в город купить крупы и теплых носков. Как ни странно, я чувствовала себя лучше. И голова уже почти не болела, и голос вроде снова появился; а Баська просто радовалась прогулке, скакала вокруг меня, смеялась, что-то напевала. Я подарила ей новенький медный пятак, такого хватит на целый пряник, пускай попробует сама его себе купить, когда дойдем до рынка.

Когда мы, обвешанные сверточками, возвращались на корабль, сверху я увидела, что корабль изменился. Еще несколько дней назад он был как рыба, выброшенная на берег, доживающая последние минуты; теперь в нем было что-то от крепости. Обведенный сияющей цепью шаров, вычищенный, он был полон готовности выстоять. Словно я своими свечками пробудила упорный дух детей Маккаби, и корабль теперь собирался воевать, хотя трудно было представить себе судно более мирное, чем наша крылатая шнейра. О чем я думаю, глупая, на всем корабле аидов - я да Баська - голос бесполезный и ребенок трех лет.

Однако посмотреть, как я зажигаю свечи, собрались почти все. Стояли у меня за спиной с молчаливым уважением, мне даже было как-то не по себе. И я зажгла свечки - три и одну.

На ужин снова были пончики, в конце ужина Хомяк подсел ко мне и спросил вкрадчиво:

- А ведь правда ты умеешь готовить всякую еврейскую еду? А как насчет фаршрованной рыбки?

- Могу, - призналась я, - только не всякую рыбу можно. Тэрперинов нельзя.

- Почему?! Они же вкусные!

- Но некошерные. У рыбы должна быть чешуя.

- Но у тэрперинов есть чешуя! - горячо возразил Хомяк и аж подпрыгнул, - есть! Просто она большая и твердая.

- Душа моя, - сказала я ему, - лучшие мудрецы Еврейской четверти вот уже триста лет обсуждают вопрос, можно ли считать тэрперина рыбой с чешуёй. Вот пока они не разрешат - будем считать его некошерным. Форель можно, сиуса, фларатра. Только вопрос-то чисто теоретический.

- Хм, - усмехнулся Хомяк, - посмотрим.

Так и вышло, что на четвертый день праздника, пока толпа мальчишек штопала тент, я готовила огромного фаршированного сиуса. Его принесла хмурая девчонка из рыбацкого пригорода, да так с нами и осталась. А я обнаружила, что на корабле стало теплее, да и в рундуках под лавками появились какие-то запасы - крупа, барука, сахар, мука. Каждый подросток, зашедший на борт поработать, приносил с собой то мешочек еды, то теплый шарик. К вечеру тент заштопали и общими усилиями натянули, и вовремя: как раз начался снег, пушистый и мягкий, если бы не тент, он завалил бы палубу уже к ночи.

Когда я зажгла четыре свечи и одну, корабль был похож на янтарную черепаху. Борт, подсвеченный снизу, светился оранжевым, тент - желтым. На него было тепло смотреть, впервые за всю эту зиму. Я подумала, что, наверное, моя внутренняя пропасть не имеет под собой оснований, а просто так пропасть, без причины. Я ее чувствовала, но она словно висела сама по себе в районе диафрагмы, не цепляясь корнями ни за что реальное.

Вдруг оказалось, что в следующие три дня у меня полным-полно экскурсий. Конечно, была пара-тройка заказанных заранее, а все остальные просто спускались к борту и спрашивали - можно? Я и думать забыла о своей простуде, не до того было. Сундучок для денег наполнился кожаными лоритами и медными грошами, мы купили смолы, и мне пришлось водить гостей мимо мальчишек, катающих по палубе горячие измазанные черным шары.

На седьмой день праздника, в середине дня, к борту подошли трое музыкантов - скрипач, лютнист и новая певица.

- Мы слышали, у вас тут не все ладно? - смущенно спросил скрипач, - так мы подумали - может, мы поиграем? Народ соберется, денег принесут... Все польза.

- Авер, что скажешь? - спросила я.

- Гениально! - оживился Авер. Сам он ни на чем не играл, но слушать умел очень хорошо, - Давайте. Вам что-нибудь нужно?

- Да нет, у нас все с собой. Мы тут оставим пока инструменты?

К вечеру, как раз к моменту, когда мы зажгли семь свечей и одну, музыканты вернулись с толпой слушателей. Я вытащила на палубу все греющие шары и разложила их в отверстия люка, служившего сценой. Теперь у ребят будет теплый пол.

- А ты чего? - сказал лютнист, - давай сюда, споём.

"Да я простужена," - хотела сказать я - и не сказала. Прошла моя простуда, я снова чувствовала весь свой голос, целый и чистый. И мы сыграли и спели все наши старые песенки, а новые, принесенные новой девочкой, Тинной, я подхватывала на ходу, без слов. Стоять на сцене просто так было холодно, все-таки зима, и мы вертелись и подпрыгивали, и с нами принялся плясать весь народ, собравшийся на палубе. Только мы собрались сделать перерыв и погреться, как снизу, с камбуза, на палубу выкатились Хомяк и Питер с огромным баком дымящегося горячего вина. То-то мне казалось, что пахнет чем-то уютным и сладким.

Праздник удался, впервые за эту зиму я уснула, чуть добравшись до каюты.

На восьмой день праздника Авер, не прибегая на этот раз к моей помощи, пересчитал выручку, загадочно улыбнулся и исчез на пол-дня. Появился он со стороны моря, на огромной телеге, запряженной двумя вепрями. Телега вдавливалась в лед под тяжестью брёвен, досок и каких-то железных предметов, а Авер сиял.

- Свистать всех наверх! - заорал он, подъезжая к борту, - на разгрузку! Я баньку купил!

С Авером приехали четверо мужиков, по виду - плотников. Конечно, наши юнги могли помочь на разгрузке, но сложить баньку они бы не смогли; все сделали нанятые Авером рабочие. Прямо на глазах они на единственном плоском месте нашего берега установили четыре больших камня, сложили сруб, установили переносную печку, накрыли домишко крышей. Наши мальчишки мигом куда-то разбежались - и вернулись, и каждый нес в рукавицах круглый камень. Я и глазом моргнуть не успела, как новая банька была готова к употреблению, осталось только растопить печь и натаскать воды.

Что мы и сделали.

Теперь у нас было много рабочих рук.

Моя снежная ханукия выросла, я и не заметила, когда. Теперь это была целая маленькая снежная крепость высотою с нормальный стол, так что я могла зажечь свечи, не нагибаясь. Кто-то из ребят постарался.

- Мама! - вскричала Баська, - наш свечаной домик вырос! Кто-то его покормил?

- Да наверняка Хомяк, - предположила я.

Когда я зажигала последние свечи - восемь и одну - вокруг меня на льду стояла уже целая толпа. Среди подростков, кроме наших офицеров, затесалось и несколько взрослых. Скажем, Николас, наш кузнец, внезапно вернулся, хотя мы уже и не надеялись. Да еще зашло несколько родителей посмотреть, где это пропадают их дети.

И мы отправились мыться.

***

Когда приехал капитан, мы, отмытые и счастливые, сидели за столом и пировали, и было у нас все, и фаршированная рыба, и пончики, и оладьи, и теплый хлеб, и фларовая каша, и вино. Весь народ едва поместился за столом, и капитан, судя по выражению его лица, явно был к этому не готов.

- Что это у вас тут?

- Ханука! - рявкнули мы хором.

- А я уж подумал, вы что-то прослышали. Ну, праздновать так праздновать, хорошо, что все здесь. Суд мы выиграли! К нам никаких претензий, Шнидер все оплатил и объявил прилюдно: раз, мол, город Данпул так любит это ваше "Крыло зари", значит, я дурак. А я-то и не понял, что он имеет в виду, а у вас вон как все налажено. Ну-ка, все на разгрузку, я там привез всякого.

Я стояла на палубе и смотрела, как мальчишки по цепочке передают вниз провизию, ящики с шарами, вино, связки одеял, горелку для Сариора, какие-то книжки. Ко мне подошел Авер и молча встал рядом.

- Ави, - сказала я просто чтобы что-нибудь сказать, - все наладилось. Что ж мы раньше-то не могли?

- Кто-то должен был проявить осмысленность, - пожал плечами Авер. - ну хоть какую-нибудь. Э, - заглянул он мне в лицо, - только не приписывай все своим свечкам, маньячка ты наша религиозная! Дело не в свечках. Надо было хоть кому-то начать что-то делать, ну вот ты и начала. А остальные подтянулись.

Я засмеялась - и уже ожидала, что внутри меня отзовется знакомая сосущая пропасть, мигом гасящая всякое веселье.
А ее не было.
Словно и не было никогда.


Историческая справка

Давным-давно, в 3610 году от сотворения Того Света, цивилизованный греко-сирийский царь Антиох Епифан решил огнем и мечом приобщить иудеев к благам греческой цивилизации. Иудеи не были против благ как таковых, но Антиох посягнул на Тору и сами еврейские традиции. Евреи убежали в горы и оттуда подняли восстание под идейным руководством священника Матитьягу, а потом его сына - Иегуды по прозвищу Маккаби. Мало того, что "Маккаби" значит молот, это еще и, по еврейской традиции, аббревиатура: "Кто подобен Тебе, Всевышний", и боевой клич маленькой армии Иегуды. В 3622 году Маккавеи отвоевали и заново освятили Храм, но оказалось, что греки были в курсе, что следует портить в первую очередь: из множества кувшинчиков с маслом для меноры, запечатанных печатью первосвященника, неповрежденным остался только один, да и тот совершенно случайно. Новую порцию масла надо было готовить восемь дней, однако было решено зажечь менору несмотря ни на что, с тем, что есть. И - случилось чудо: менора горела восемь дней. В честь этого события и празднуется Ханука.

Группа евреев, переселившаяся в тяжелые времена из Того Света в Мир, сохранила самую суть традиции. Не так важно, где мы и чем заняты, важно, чтобы светильник горел.

Ханукия - разновидность меноры, предназначенной для хануки. Она состоит из девяти подсвечников (или сосудов для масла), причем одна из свечей, шамаш, выделяется из общего ряда.
Tags: Междугорье, для Праздничной книжки, тексты
Subscribe

  • Гром

    А мы, кстати, на майора Грома сходили. Отличное кино! Идеальный кинокомикс. Правда, и у меня, и у Зяблы нашлось к чему придраться, но все наши…

  • аниме в нашей жизни

    В честь дня рождения Базиля без Базиля смотрим "Ковбоя Бибопа", его любимую анимешку. Ох, там мууузыка! И любимый базилёвый юзерпик. Зябла в Аске…

  • вперед к принятию

    Сходили на пиксаровский мультик "Вперёд", нам с Зяблой очень нравится, Валентин пожимает плечами, ну и ладно. Причем, Зябла в основном рассчитывала,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments