September 5th, 2007

девушки

трактат о пользе внутренних масок

Это такая штука, когда входишь в неприятное место не в себе, а уже в образе.
У меня их несколько.

"Бравый штурман", чтобы говорить с тусующимися в собесе бабками.
"Дяденька дракон" для врачей (тетенькой драконом почему-то не умею, но внутренний дяденька с глазами, горящими красным, очень помогает).

Вот еще полезное - "рокер, которому все по кайфу". Это мы на Волынщике всей Птицей испытывали. Работает, и как!

Я уже не говорю о мелочах вроде "эльфа" или "волшебницы". Это уже в сущности макияж или цветные контактные линзы со смещенным центром тяжести. Видеть мир чуть-чуть другим, выглядеть чуть-чуть по-другому.

А вот тут мне еще одна знакомая, работающая на паперти императрицей, рассказала, как помогает общаться с родительским комитетом императрицына маска. А до того, как она случайно ее надела, было очень страшно.

Вот затем все эти сменные имиджи и нужны: боишься заходить в кабинет еще ты, а заходит в него уже совершенно другое существо.

Причем, если занять меня делом, выйдет, что я практически лишена актерских способностей.
Видимо, все, что есть, я оставила для внутреннего употребления.
А то было бы страшно жить.
А так нет :)
колдуем помаленьку

(no subject)

Срочно нужно наколдовать двух полезных людей где-нибудь поблизости.

1. Хорошего человека с циркуляркой.
Не хочу заводить циркульную пилу дома, пока Аська не выросла. Уж очень много страшных историй я про них слышала. Мамин школьный друг вон пальца лишился, а папа мой спасся только тем, что пилил палец вдоль, а не поперек. А у Аськи есть привычка заходить в мастерскую без спросу и пытаться что-то там работать. А так я ходила бы изредка в гости попилить что-нибудь эдакое.

2. Хорошего человека, бесконечно разбирающегося в породах дерева.
А то вот Витка подарила мне здоровый брус какого-то темного южного дерева, довольно мягкое, похоже на негроидную лиственницу какую-то. Что-то хвойное. Запах у нее ужасно знакомый, я же сейчас с ума сойду, пытаясь вспомнить, что она мне напоминает. И ведь сойду, потому что собираюсь пилить ее лобзиком.
Не видно в округе настоящих экспертов.
Обычно тусовка спрашивает у меня, если нужно определить дерево, но я-то знаю, что мне еще недостает сто восемь тысяч ли.

Ну вот, в ЖЖ написала, теперь гомеостатическое мироздание это прочитает и как-нибудь нас сведет.
колдуем помаленьку

непонятности ширятся

Неопознанных древесных пород уже две.
Я перерыла весь сундук в поисках чего-то, что я знаю по имени. Поименованные деревяшки мне не подошли. Пришлось взять еще одну хреновину от Витки, тяжеленное бревно розового цвета непонятной национальности. Пахнет центральной Америкой. Очень плохо пилится, но хорошо режется. Розовое, на срезе гладкое, текстура яркая. Что-то похожее я когда-то уже резала, только оно было желтым. Ну, просили тяжелый набалдашник - делаем!

Буду это дерево условно считать розовым.
А вторую деревяху, которую уже выстругала - коричневым.

Если можно называть махагонию красным деревом, то и остальные цветовые вполне оправданы, тем более, что оно все равно неизвестно что.

Но я была бы рада, если бы хоть одно из них оказалось муйракарачайрой.
девушки

сад

Хороший день.
Аськин изокружок водили на пленэр в сад. Кустики с натуры рисовать.
Они там покрасили-покрасили, да и пошли яблоки собирать. В школьном саду растут яблони, совершенно настоящие, две с зелеными яблоками и одна зимнего сорта, с красными. И вообще сад совершенно огромный и такое ощущение, что не кончается нигде. После продленки Аська повела меня туда с яблонями знакомить. Там после ремонта все в запустении, конечно - тем и прекрасно, видится даже какой-то рельеф местности, холмы, перелески, распадки. Где-то на горизонте маячит забор.

"А вы, - спрашивает, - в школьном саду яблоки не собирали?". "Нет, - вздыхаю, - не собирали, у нас и сада не было". "Где же вы гуляли?" "А мы не гуляли". "Даже в первом классе?!" Аська смотрит на меня с ужасом и жалостью. А меня так вдруг вставляет острым чувством благодарности к этому миру за то, что Аська в ту школу не пошла! Фиг с ним, с актовым залом и полуторавековой историей, тут зато - сад.

А внутри вставили в декоративные круглые окошки резные дубовые рамки. Позавчера, ожидая Аську, я подумала, что нехудо бы эти полукруглые выемки в стене оформить как-нибудь, предложить, что ли, свои услуги - да ну, ладно, как-нибудь само, или фиг с ним. А вчера - гляжу: красивые рамки из цельного массивного дуба, с резной косицей по краю - на окне лежат, уже готовые. А сегодня их все уже вставили.

Ну, я так и знала, что все противное они во вчерашний день сложили.
А сегодняшнему осталось только хорошее
девушки

не лытдыбр, а совсем наоборот - панегирик

Я добралась наконец до книги Владимира Топорова "Петербургский текст русской литературы", прочитала первую статью и уже совершенно очарована. Он меня купил с первой же страницы.

Он все понимает! "Мир - это текст" - я думала, это такая религия одного выдуманного мира. А оказывается, это просто способ сделать город предметом литературоведения. Петербург - это такой текст русской литературы, вот так.

Он знает, что Петербург - город границы. Диалог жизни и смерти, горизонтали природы и вертикали человеческой культуры (вот, кстати, писала я сегодня в комменте, зачем газбашня: горизонталь выросла, маленькой игле Петропавловки не удержать такую большую бабочку, теперь они хотят построить иглу побольше, приколоть посильнее, а то ведь в небо улетит).

Он совершенно спокойно и академично пишет о таких вещах, о которых мы пишем в таинственном постмодернистском тоне; какая уж там таинственность - вот высшая реальность петровского сна, вот эмпирическая реальность города, вот страшная тайна. И никакой таинственности, чисто научное исследование. Та самая тройственность настоящего, про которую говорил сегодня Стрейнджер.

Польские, французские цитаты - у него без перевода, сапиенти сат. И при этом даже не слишком умный, обыкновенный такой читатель, который только что бессмысленно буксовал в тексте Клода Леви-Стросса, скользит по глади его текста, как верейка по Невской волне - где-нибудь в районе Рыбацкого, там, где сквозь воду виден каждый камушек на дне. И видит там, что даже привычное ругательство "уход от реальности" приобретает у него другой смысл: "уход от "грубой действительности", эмпирической реальности к высшей и подлинной реальности, ad realiora".

И примечания.
Я что-то начала обижаться на авторов, у которых в примечаниях - сплошная библиография. Nowhereman Иеремия из мультика "Желтая подводная лодка" в бессмысленной трепотне высказал идею, которая в детстве показалась мне очень осмысленной: он-де начинает написание книг с примечаний. Так вот примечания: я почему-то страшно люблю, когда на каждую цифирку в тексте в конце, как бы к слову, поджидает еще одна статья, отступление, ассоциация. И тоже с развернутыми цитатами, но более личная, чем основной текст статьи. Возникает эффект живого присутствия. Конспект своей лекции профессор написал заранее - а это вот отступление - это то, что у него вот прямо в голове живет, не удержался, не мог не рассказать.

Главное, не путать Владимира Топорова с Виктором Топоровым. Последний тоже литературоед, но совершенно другого уровня изложения.

В общем, это только первая статья была, я пошла дальше читать.