kattrend (kattrend) wrote,
kattrend
kattrend

Category:

такая была музыка

Сыграли в блиц, и я старалась, чтобы кошмарт в текст не пролез, а пролез только некошмарт. Ну, в целом, вышло. Про кошмарт другим постом напишу.

- А ты знаешь, что московский миф про подземелья, а питерский - про сопредельные миры? - сказала Соня. Она возилась с очень старым кларнетом: наматывала дополнительные ниточки на сочленения, подкручивала винтики. У кларнета была трещина в раструбе, неумело заклеенная циакрином, было ему больше ста лет, и был он всеми отвержен. Мастер сказал, что на его ремонт понадобится не меньше двенадцати тысяч, и Соня махнула рукой. Но тут из Москвы приехал Лев, и всё завертелось: Лев привёз показать всякое странное. Флейту без отверстий, например. Её звали калюжка, и играть на ней следовало обертонами и флажолетами. А еще пластмассовую дудку с тростью, звучащую практически как саксофон. Соня с сомнением изучила пластиковую трость: а что, может быть, и маза. У ее кларнета трость была вся обкусана, и где теперь покупать новые - непонятно, мир-то сломался. Резать трости вручную, как делают профессиональные кларнетисты, она не научилась за ненадобностью, зато могла перетянуть смычок. Поэтому сначала поиграли дуэт из виолончели и калюжки, Лев объяснял гармонию прямо по ходу, у него в голове всегда было полно всяких сложных балканских мелодий, где сначала семь восьмых, потом одиннадцать, а потом вдруг четыре четверти. Потом проголодались, сходили в магазин за курицей, зажарили ее в соусе терияки и сожрали, да и времени было уже два часа ночи, заигрались совсем. Пока ходили в магазин, выяснилось, что за бортом похолодало, лужи даже подморозило, зато ветер стих совершенно, и откуда-то издалека доносился отзвук саксофона. Не пошли искать саксофониста, мало ли, где он там, но играл он хорошо, и оба захотели поиграть на чем-нибудь тростевом. Ага, в два часа ночи.

- Даже если на кухне играть, - усомнилась Соня, - все равно слышно будет.

- Так а чего, пошли гулять! Я вот полон энергии, - признался Лев, - что-то прёт меня от Питера. Может, есть где в городе место спокойно поиграть. Заброшка какая-нибудь. Вон, чувак играет же.

- Фабрика "Канат"! - осенило Соню, - ну, это не слишком близко, отсюда полчаса, наверное, топать, если не больше. Под мостом Бетанкура. Там такой заброшенный бережок, и на фабрике ночью точно никого нет. Сейчас тогда кларнет соберу получше, и потопаем.

Тут-то и всплыла тема про сопредельные миры. Потому что фабрика фабрикой, а вокруг нее всё-таки какие-то дома стоят. И если в новых никто еще не живёт, то в старых точно люди есть. А вот найти какое-нибудь параллельное пространство, чтобы хорошенько посейшенить - вот это было бы здорово. Правда, Соня, любительница историй о попаданцах, такого сюжета припомнить не могла, а Лев вообще читал другое.

Шли по ночной Петроградке, говорили о литературе. Соню немножко клонило в сон, но самую малость: с тех пор, как кафешка закрылась, жизнь постепенно перетекла в совершенно ночной режим. Убегать от других людей можно разными способами, сдвиг по времени годится. Вечером можно репетировать или вести всякие там уроки и стримы, ночью собственно жить. В Петербурге, конечно, от людей не спрячешься, в этом городе всегда кто-то не спит, и ночных магазинов полно, даже ночные книжные есть, но, когда на улицах нет толп и машин, уже как-то легче. А на ночной Корпусной улице не было и вовсе никого.

- Ничего себе у вас тут всё изменилось! - оказалось, Лев сто лет не бывал на Петровском острове, а на нём и впрямь всё изменилось. Вместо маленького моста через Ждановку появился огромный и витиеватый мост Бетанкура, своим закруглением практически целующий стену красного кирпичного дома. Правый рукав моста вёл вниз, на остров, основной мост вёл на другой берег Малой Невы, не такой уж и малой, если измерять ее в километрах. Почти два километра мост длиной, не жук чихнул. Да и на самом Петровском острове посносили остатки старых заводов, настроили кубических человейников, в которых никто пока не жил, местность выглядела незнакомой даже для Сони, но она уже знала, что с этой местностью делать. Пройти под мостом, свернуть налево под мост и направо, к реке, но не выходить на берег в самом логичном месте, где берег прямо приглашает, а идти дальше через пролом в заборе, вернее, оказывается, уже не через пролом, а прямо ступая по поваленной целиком бетонной плите вдоль разваливающегося заднего забора бывшей фабрики. Вот тут.

- Какой живописный бережок, - оценил Лев, - даже присесть есть где.

Действительно, большие тополя подставляли тут музыкантам вполне свободные от остатков снега корни, а на песке даже обнаружилось хорошо оборудованное кострище, обложенное по всем правилам булыжниками, и даже с недожжёнными кем-то дровами.

- О, - обрадовалась Соня, - можно и костёр развести! Руки греть, - и немедленно этим и занялась. Перепачкала дублёнку золой, но ни капли этим не обескуражилась. Хвороста вокруг было полно, больших дровин тоже, сюда даже ходил кто-то с топором и подрубал тополям сухие ветки.

- Там дальше по берегу есть вообще оборудованная стоянка, как в лесу, - сообщила Соня, - здоровенный очаг, стол из катушки, запас дров всегда полиэтиленчиком накрыт. Знала бы я тридцать лет назад, что у меня в городе будут знакомые кострища, веселее было бы расти. Хорошо, что нам больших дров оставили, а то с хворостом не поиграешь.

Когда занялись большие дровины, достали наконец инструменты. За выбранной для ночного сейшена полянкой как раз нависал углом падающий забор, и, стоило извлечь первые звуки, как стало понятно, что до жилых домов музыка вряд ли донесётся, забор всю ее отражал в сторону реки.

- А что это за корабль там с той стороны? - махнул рукой Лев. Там стояла белая шхуна, и весь звук шел как раз в ее направлении, - вдруг там нас слушают, приятно было бы.

- Это "Красотка". Из яхт-клуба всех выгнали, теперь лодки где попало стоят. Их у нас таких две: "Надежда" и "Красотка", лет им дофига, но обе железные, так что вряд ли там вахту держат. Да ладно, мы же не для слушателей, а так, поразвлекаться. Давай, задавай что-нибудь, а я подстроюсь.

Играть оказалось не настолько холодно, как Соня боялась. Она запаслась, конечно, традиционными музыкантскими митенками, перчатками без кончиков пальцев, ей когда-то подарили их в Хельсинки, чтобы не холодно было сейшенить, вот и пригодились. Но полное безветрие очень всё улучшает. Мороз не жжет, жить можно.

Первая тема, предложенная Львом, Соне не понравилась, а возились с ней страшно долго. Переход от семи восьмых к девяти Соне почему-то вообще не давался, повторяли кусок раз за разом, Соня как-то приуныла. Такие тяжелые разборы лучше бы делать в тёплой студии, в мягком кресле, а не на ночном диком берегу. И вообще лучше на своем привычном инструменте, а не на этом вот вибрирующем в губы ужасе.

- Слушай, давай перерыв, - взмолилась она наконец, - у меня есть чай и бутеры, я усталь.

- Эх ты, - пожурил ее Лев, которого от нового игрушечного саксофона явно тоже пёрло, - ну ладно, давай сюда свой чай, а потом что-нибудь попроще попробуем.

Пока грели руки о стаканчики термоса, мир стал лилово-розовым. Лиловое небо, розовый лёд реки, внезапно четкие контуры извивов корней на берегу и нависающих над водой ветвей. Резкий, неподвижный, кристаллический мир, как будто плоская картина, написанная художником, не любящим смешивать цвета.

- Ничего себе, - воскликнула Соня, - какое всё! - выхватила смартфон и стала щелкать им в разные стороны: розовый лёд, обнимающий остатки каменной кладки на берегу, лиловое небо, красные угли костра и далёкий витиеватый мост на горизонте, - эх, ни фига он не видит это вот лиловое и розовое. Такое всё удивительное, и не зафиксировать.

- Умберто Эко сейчас попинал бы тебя ногами, - сообщил Лев, - запоминать надо, а не на смартфончик фиксировать. Суета это всё.

- Тебе всё суета. Это потому, что у тебя есть флейта без отверстий. А я вот суечусь. Ну и ладно, нет так нет, давай играть, пока оно такое.

- А вот я, пожалуй, флейту нормальную возьму, - вдруг решил Лев, - покажу тебе одну тему.

И показал.

- Это ж сколько у тебя там восьмых? - сбилась со счета Соня.

- Одиннадцать. Но это ерунда, ты не считай, они там хорошо ритмически делятся. Давай, просто держись ко мне в терцию снизу.

Соня снова собрала кларнет и пристроилась к флейте снизу - и вот тут-то ее и понесло внутренним ветром. Действительно, пугающие одиннадцать восьмых оказались не страшными, ритм так естественно ложился в пальцы, что через пять минут она уже, закрыв глаза, самозабвенно следовала за мелодией, и даже вибрация трости казалась приятной и согревала губы. Вот ради такого и решила остаться музыкантом! Это как летать. Самый лучший разговор на свете! Соня машинально начала приплясывать, хотя играть на неродном инструменте и плясать обычно казалось излишеством, но тут устоять было невозможно, эти клезмерские мелодии сами тащат. А перед закрытыми глазами почему-то плескал листьями весенний очень старый сад, до которого было в наших краях еще по крайней мере два месяца невнятной неопределённости, а позади сада поднимались острые башенки, рыжие скалы, и в воздухе пахло не привычной рекой, а настоящим морем. Вот такая это была музыка.

Рано или поздно музыка закончилась, хотя клезмер заканчивается неохотно, и оказалось, что уже рассвело, и из-за моста бьют резкие лучи.

- Неплохо так поиграли, - Лев оглядывался недоумённо, - так вот оно тут, оказывается, какое. В темноте было не видно, какие тут корни шикарные. Но я хочу есть и спать.

- Поддерживаю, - кивнула Соня, - до дома еще топать и топать.

***

Травка вышла на берег просто из любви к берегу, по дороге в мастерскую, не собираясь особенно останавливаться. Крюк был небольшим, берег вёл туда же, куда и Петровский проспект, прямо к яхт-клубу, где чудом удерживалась верфь, где можно было, как сейчас, например, выпросить в подарок старый лодочный шпангоут, дубовый и кривой, чтобы сделать из него, например, светильник. Снег на берегу уже остался только в тенях под камнями и корнями, снова можно было поворошить ногами окатанные рекой обломки кирпича и стекляшек, традиционную питерскую гальку. Травка не собиралась задерживаться, но против воли застряла, увидев на берегу здоровенное дерево, раньше вроде не замечала такого. На берегу росли в основном тополя и ясени, еще одна ива, и мелкий ракитник, как на любом северном берегу. А это была яблоня. Старая, яблони вообще редко доживают до такого возраста, кривая вся, но несомненная яблоня, спящая, зимняя. Нижняя часть ствола была у нее выкрашена белой краской, так красят стволы в садах от зайцев, хотя какие в Петербурге зайцы. Травка обошла дерево со всех сторон, ощупала и даже обнюхала его. Не было такого. На этом самом спуске к воде Травка еще осенью общалась с водяным, потом жгла костёр в конце зимы, хорошо запомнила окрестные деревья: большой тополь справа, многоствольный ясень слева. И вдруг вот это. Принюхалась еще раз. Запахи после простуды не вполне еще вернулись, но, несомненно, влажный ствол пах не только яблоней и сыростью, но еще и соленым морем, и ветром той стороны, горного города.

- Ну, привет, - рассмеялась Травка, - ну, я понимаю, валенки протащить. Или там фонарик в коробочке. Но яблоню?! Как вы это делаете?

Яблоня промолчала. Травке показалось, что она попыталась пожать плечами, но, возможно, показалось.
Tags: городские шаманы, музыка, тексты
Subscribe

  • Метаморфозы Лизы (Как мы играем)

    - Была водой, побыть бы чем-то твёрдым! - Была я льдом, побыть бы чем-то лёгким! - Была я пух, побыть бы чем-то жидким! - Была я чай, побыть бы…

  • Четыре песни о ведьминских атрибутах

    Пожалуй, я закрою тему о лестнице, часть которой - нож и зеркало. Нож, зеркало, котёл и метла меня вполне устраивают. А на лесовнике я это всё и…

  • Тингол

    Раскопала еще только половину мастерской, а текст баллады о Тинголе уже нашла. Несмотря на бесконечно дилетантский подход к музыке организатора…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments